две дамы

Василиса – она очень нежная, но отказывается быть трепетной. Душа дикой охотницы не позволяет. С одной стороны, она изысканна до омерзения, как какая-нибудь престарелая двоюродная тетушка королевы-матери, с другой же – конкретна, словно писсуар, и меркантильна, как траппер на пункте сдачи мехов. Но ни то, ни другое не есть недостаток, и вообще – все это не совсем она. А она – почти невидимое, но отзывчивое на ласку существо, деликатное настолько, что не может ответить на ласку лаской. Но зато, когда я сплю, она обязательно придет и приласкает, как умеет, так, что о  сне можно будет забыть.

Иное дело Жюли: может, и не нежна, хоть и хотела бы этому научиться, но – темперамент не позволяет задержаться в точке нежности. Зато трепетна всем своим существом, всей кожей, глазами и ушами (уши у нее крупные, удлиненные, как у эльфа, и, когда видит меня – великолепная, инопланетная улыбка, от уха до уха. Мне никогда не улыбнуться так.).

Способность  Василисы к наблюдению безгранична. Она может медитировать часами над шелестом травинок, витанием бабочек-капустниц, шевелением лепестков роз… при этом у нее абсолютно отвлеченный вид, в смысле – отвлеченный от предмета концентрации.  Как будто она уже в нирване и в недоумении: а что же тут такого интересного… для меня это беспримерный пример  абсолютного медитационного погружения с предметом концентрации: как нырок на 60 м с камнем в руках…

Иное дело  Жюли: она вся в данной секунде существования. Не только здесь и сейчас, но и в том, что  здесь и сейчас есть, неважно, откуда оно взялось. А если кто-то или что-то случайно не тут – его нужно срочно завлечь, зацеловать, закусать, затянуть и закружить так, что б  он забыл о прочих миражах.

Василиса ненавидит, когда я наблюдаю за ней. Это редкий случай, когда она поистине гневается: « ты меня пасешь, сука!». Даже когда просто смотрю – ей явно неуютно (впрочем,  до таких выражений она вряд ли опустится) – оно и понятно: она же охотница, сама даже не знающая о том, насколько она невоздержанна в своей страсти. Поэтому – не ее должно пасти, но наоборот – это её неотъемлемая функция. А если она себя чувствует пасомой – нарушается исконная картина мира. А Василиса создана не для того, что бы нарушать картину мира. Она один из ее столпов – ну, она такого не утверждает вербально, но это явственно читается в ее исключительно редко мигающих глазах: «не нарушай!»

Иное дело Жюли: на картину мира класть она хотела. Ей без моей компании жизнь не мила. Ну или вообще без какой-либо компании. Она четко знает: все в жизни нужно делать сообща: смеяться, охотиться, жрать. Жрать – особенно: ведь можно, при удаче, сожрать и свое, и чужое. А удача всегда сопутствует Жюли. По сути, ей не нужно ничего, кроме удачи: мудрость предков, всосанная с кровью врагов. Жюли не охотница – она загонщик и пожиратель, ей важен не столько процесс, сколько результат. Но на жертву у нее такой нюх, что позавидует и Василиса, которая полагается больше на внешние факторы, в то время как Жюли знает чётко, кто и в какой момент становится жертвой.

Василиса уже немолода и умудрена жизненным опытом, но, по счастью, ей хватает ума понимать, что опыт – это лишь сумма наших ошибок и страхов показаться чужим, посторонним, уязвимыми при совершении ошибок. Но Жюли для Василисы уже своя, поэтому она снисходительно, и даже – с тщательно маскируемой радостью забавляется попытками Жюли ставить свои эксперименты. Она мудро и педагогично воздерживается от внушений типа: что я там не видела, уже проходили, что за чушь собачья… Василиса вместо этого бормочет: ну валяй, посмотрим, как далеко тебе удастся зайти….