Меня очень удивило, что Щёголев представляет нам Толстого, пусть слегка сгобленным, но высоким стариком. Но вернёмся к воспоминаниям.
Какое на вас впечатление произвел Лев Николаевич? – слышу около себя тягучий голос моего соседа по именинному столу, театрального чиновника.– Какое впечатление?! Не в таком настроении был я тогда, чтоб отвечать, да еще
More
Меня очень удивило, что Щёголев представляет нам Толстого, пусть слегка сгобленным, но высоким стариком. Но вернёмся к воспоминаниям.
Какое на вас впечатление произвел Лев Николаевич? – слышу около себя тягучий голос моего соседа по именинному столу, театрального чиновника.– Какое впечатление?! Не в таком настроении был я тогда, чтоб отвечать, да еще чопорному театральному чиновнику. Сейчас, т. е. через пятнадцать лет, пожалуй, отвечу вам с определенностью: – Двойственное!Первое впечатление почти озадачивающее – до того непохож живой Лев Толстой, вблизи, на его обычные снимки, изображающие его не то вроде сказочного богатыря, не то в виде библейского пророка… Стоило в воображении подменить классическую толстовскую блузу поношенной поповской ряской – и пред вами оживал добрый сельский батюшка, один из тех благодушнейших старичков-пастырей, что под старость едино памятуют «о мире всего мiра». Но когда по окончании церемонии Л. Н. вернулся на место (а выбрал Л. Н. очень скромное место, в конце стола, у самого входа в столовую, рядом с известным московским профессором N, занимавшим, благодаря своей массивной фигуре председательское место) – двойственность как-то сразу исчезла, т. е. «Толстой-батюшка» и «Толстой-маркиз» так между собой смешались, что трудно было уловить, где начинался один и кончался другой... В Москве злобой дня тогда было убийство железнодорожного туза Василевского чиновником Захарьянцем. Захарьянец очутился без дела и добрейший Василевский обещал выхлопотать ему место («обязан» был выхлопотать место, – как выразился убийца), и, так как места долго не выходило, раздраженный Захарьянц явился в кабинет директора и совершил убийство… Как раз перед приходом Толстого за столом говорили об этом самом несуразном кровопролитии, а затем прерванный разговор снова завязался на ту же тему. Все, разумеется, были возмущены насилием Захарьянца… И Лев Толстой больше всех!«Возмутительно… возмутительно!!» – послышался с конца стола голос Льва Николаевича. За столом слегка стихли. Для меня, – заметил он тихим, но глубоко захватывающим слушателей голосом, – для меня такой поступок прямо непонятен… Один, изволите видеть, непременно обязан делать то и то, а другой почему-то ни к чему не обязан и может даже по своей воле лишить другого человека жизни… Но ведь это же крайний предел эгоизма, до которого только может дойти человек, – эгоизм, уже прямо граничащий с сумасшествием!...И, немного помолчав, Л. Н. с чуть заметной усмешкой продолжал:– Меня тоже в прошлом году всё преследовал один такой человек, которому я будто бы был «обязан» написать предисловие к его книге. А обязан был вот почему… У него, видите ли, большая семья, и чтобы прокормить семью, он сочинил плохую книгу; а так как, по его рассуждению, она без моего предисловия едва ли бы пошла в ход, то чтобы помочь семье, я «обязан» был написать предисловие к плохой книге… И Толстой благодушно добавил:– Заботясь о личных интересах, он как-то совсем упустил из виду, что у каждого писателя есть свои собственные… например, хотя бы в смысле некоторой свободы в выборе темы для писания! Последние слова, хотя и были сказаны мягко, но проникнуты очень тонкой иронией. И вдруг – о, ужас! – пирог с капустой… Толстая кухарка, при помощи подростка с ежовой головой, внесла огромное блюдо с горячим пирогом и, покосившись подозрительно на костюм Л. Н., бесцеремонно протиснулась к его соседу монументальному профессору, очевидно любителю покушать и испытанному знатоку по этой части.
продолжение следует
collapse
