Теплым летним вечером одного из 90х годов занесло меня в район метро Новокузнецкая, во дворы.Антураж: старые пятиэтажки вкруг двора, посредине песочница, в которой копаются детишки 3х-5и лет, кажется, под присмотром пары бабулек, углом, практически, достигающим песочницы, вдается во двор бетонными плитами глухого забора очередная стройка капитализма – будущий офис-билдинг, которых там ныне больше, чем жилых домов... и характерная деталь: прямо на этом самом углу пристроились 2 писающих мальчика, лет этак за 30 каждый, в полагающемся по вечернему времени и хорошей погоде градусе. Ну, то есть, практически при детях и бабульках вываливши горделиво 2 хозяйства и писаючи чуть ли не подрастающему поколению на головы.Проходя мимо них, подслушал отрывок дивного дискурса:1й ПМ: вот смотри, как на западе живут! Слушай ...2й ПМ: да хуй с ним, с западом! Нам главное ведь что – что б у нас, тут, порядок был! collapse

И глядя в белесое месивоЗмеями мерзко кишащееЯ понял – надеяться нечегоНа прошлое и настоящееМой страх остыл, и сжав свирепо Изъеденную потом рукоятьЧто было сил вонзил я лезвиеВ .... хохочущую кожистую мразьДвумя руками я сломалКлинок в ужасной пастиА тварь царапала, рвалаМеня на частиС обломком древнего письмаВнутри она кричалаЯ кровью истекал. Молчалв отчаянииОчнувшись, плавая в потус дырой в груди, с ожогами в ладоняхЯ отчего-то не поймуЗачем все маленькое, серое такое? collapse

Сколько словСколько новых звуковПочему мы все так выбираемОчень много созвучий стукуИ так мало ухо ласкаемОтчего мы куем, выкрикиваемУлыбаемся, врем, подмигиваемКаждый день все новые страстиГромогласно кричащей мастиБесконечно много вопросовПредписаний, приказов, требованийВоль последних, мольб и доносовНикому не нужны ответыСоловей да горлица за стекломЛегкое щелканье клавыМыслей чужих ненавязчивый сонмСмягчает свою отраву В этом и есть виртуальная прелесть: Пусть это и банально,Но если мне кто-то и надоест – На хуй пошлю РЕАЛЬНО collapse

С неизведанной вышиныРазделенные частым ситомСеют капельки тишиныНад пространством, в куски разбитымПолном гула, визга колесСточных вод, шоссейных полос...Отражается в каждом шарикеШорох данногоПорох давнегоНовых листьев зеленое золотоУдар парового молотаПредместий скучные параллелиНоты сдавленные апреля Линзой выпукло миг зависИ отвесно ринулся внизТишину на дом наш обрушивТак, что крыша звонко дрожитДождь отсек все ненужное лужамиСмыв все мысли о том, как житьВ этом маленьком темном кубеМиллионами меря планетыМы с тобой проникаем друг в другаБез посредства пространства и светаРаздвигая светом пространство... И не нужно друг друга касаться... collapse

позднее тепло поздней ночьющелканьем дождя по крыше простроченозапинаясь,намокают строчкизаменяясьдлиннойлентой троеточийкак в лифте...на мокрой обочинесижу, облипший,как пес облезлый,ничего, мне, как кочке,под дождем полезно...шорох слов словно капель стая,-не испортится буков крошево,не застынет и не растает,расползется мысленной вошью,заберется под ость и подшерсток,под кожу, под честь и совесть,у кого то разбудит чесотку,у кого то зевоту... кто здесь?Просто что то пролезло в ухоКак шило, заточка бандитская.После некоторых слов – сухоВ мозгу, и не сидится.И тянешься локтем ко рту.... collapse

Сегодня после работы я должен был встретиться на перекрестке у остановки с Ганджой и пойти в стекляшку.Стекляшка – это такой стеклянно-зеркальный офисный куб размером в 6 кварталов, довлеющий над перекрестком, там в цокольном этаже снимал студию Рихард, любивший, что б его называли Ричардом. Там он пробавлялся татушками, однако занятием всей его жизни было оформление авторских альбомов, которые, кстати, можно было у него там же, в подвале, и записать, в крошечной, но оборудованной всем, чем надо, студии. А любовью его жизни была Ганджа, хоть она была и девушкой, а Ричард – гомосексуалистом. А Ганджа – она была.... Ганджа. Звали ее, вообще-то, по-другому. Это имя она себе сама придумала, говорила, что на оно означает «ангел» или «добрый дух» на каком-то из забытых восточных наречий, бактрианском, что ли... Любила длинные, просторные, равевающиеся одеяния пастельных тонов, странным образом подчеркивающие изящество ее полудетской фигуры. И еще - незаменимой деталью ее гардероба был всегда тюрбан. Или бейсболка. И еще - она была абсолютно невинна. Инносент. Нет, так то про взаимоотношения полов она знала все, могла матюкнуться, солено шуткануть. Просто никому как-то в голову не приходило... и сама она не располагала. Ричард рассказывал, что, когда они вместе с ней поехали на Ибицу на дикий пляж, пожить в хипповых условиях, - там никто, ни один ужравшийся в клякер английский или немецкий студент не то что предложения – намека ей никакого не сделал. Не то, что б, там, навалиться или попытаться оттащить в кусты. Все были с ней вежливее, чем с испанской королевой. Такой вот человек. И при этом – душа и украшение компании, всеобщий искренний друг.Притом – в последнее время как-то стало заметно, что она беременна. Где-то на 6-м месяце – животик оформился. И опять-таки – никто ее не расспрашивал. И сама она была еще довольнее и умиротвореннее, чем всегда. Вот такая девамария. Ганджа.Итак – к Рихарду. Отчего именно сегодня – да оттого, что именно сегодня у него день рождения. И у меня есть для него классный подарок. То есть, не совсем у меня – у золотой рыбки. Но я с ней договорился, ибо – таково мое желание. Что б в этот день одно желание Ричарда сбылось.Ганджа уже ждала меня, вся в светло-сиреневом.Опуская подробности, скажу, что Ричард как-то подозрительно быстро напился и, по-моему, не обратил особого внимания на мой тост, что б его воля в этот день сбылась. А зря – именно с момента моего провозглашения пожелание вступило в силу. Отчего-то его понесло на исповедь о своей несчастной жизни – впрочем, понятно, отчего: я что-то не знаю счастливых гомосексуалистов, хотя я их вообще, собственно, особенно не знаю, вот разве Рихарда. Да и с ним то – Ганджа познакомила.- Слушай, - говорю, - ну вот скажи, чего ты хочешь то?- Ты думаешь, я сейчас заною, что мне необходимо счастье? Я не хочу быть счастливым! Я не верю в счастье! Мне было б достаточно хоть одного момента, переживания счастья в месяц, да что там – в год! Но разве это возможно... блять! Сдохнуть я хочу! – и с этим воплем он картинно повалился на яшмовую столешницу, сметая на пол абсент, кальвадос, оливки и стаканы, устремляя к выложенному шумоизолирующей плиткой потолку новенькие кроссовки «асикс».Тут же забила хвостом золотая рыбка в лобных долях мозга:- Ага! Нужно ловить момент, пока человек отвлекся от желаний неисполнимых на выполнимые! Сейчас я ему это устрою!- Не смей, сука рыжая! Не умеешь желания исполнять – не будь хоть джинном из бутылки (при этом я отхлебнул абсента из горлышка – в затылок отрезвляюще вставило трехгранным полынным шилом)!Ее хвостовой плавник разом оформился в хитрую полулисью – получеловечью мордаху:- Знаешь, милок, для бога ты слишком сентиментален. Уж коли ты себе вечной жизни запросил, то для начала привыкни хотя б к мысли о том, что все, кого ты знаешь – уже мертвецы. Ты жив, а их – считай что уже нет. Не стоит переживать по этому поводу. В масштабе вечности все это такая мелочь... тем более – он сам хочет. - Для начала – я тебя не просил делать меня богом. С меня хватит того, что я заказываю. И потом – то, что он на самом деле хочет, ты ему, похоже, дать не в состоянии, ваше всемогущество!- А что ты себе думаешь, если ты вечен, неуязвим, все твои желания и капризы исполняются, независимо от того, хотят этого или до смерти не хотят другие люди (если не хотят – смерть я им легко устрою!), - так и кто ты тогда после этого? Бог и есть. По всем людским понятиям. Просто ты не привык еще этим пользоваться. Фантазия у тебя бедновата, или просто во вкус не вошел еще... а сделать счастливым... знаешь, этого и боги для себя не могут, и я для них тоже. Что уж про людей то. Хотя – у них есть некоторые шансы, мгновения.- Тоже мне, знаток богов! – огрызнулся я.- А ты как думал? Кто их, по-твоему, изготовляет? Фабрика звезд?- Ты хочешь сказать, что весь Пантеон – твоя работа?- Ха. И не только эллинский. Когда-то я предпочитала теплые воды Карибского бассейна. Вот там было веселье! У тамошнего народа в фантазии недостатка не было! Одни только формы чего стоили! Ну, и бассейн Индийского океана, в общем и целом, порадовал... а у вас – только карающее оружие да инцест сплошной... больше ничо толком и не упомню. Философское псевдобарахтанье, одним словом, психоанализ, поиск, куда б семя пристроить... тоже мне проблема...Пока я препирался с этой рыжей засранкой, а Ричард, томно возлежа на мокром столе и нисколько не подозревая о той опасности, что нависла над его, столь им ненавидимым, существованием, повествовал о том, как он стал гомиком (его в 16 лет вот на этом самом перекрестке подсадили в машину, отвезли на какую-то заброшенную ферму и там 3 дня посвящали во все тонкости мужеложства), Ганджа скомканно попрощалась и быстрым легким шагом почти выбежала из студии. Я рассеянно наблюдал, как она ловила на перекрестке машину. - Вот! Вот именно там все со мной и случилось, мать его, перекресток этот! Вот на этом самом углу, где Ганджа стоит! - скулил Ричард. – А я еще здесь и работаю теперь!- Заткнись! – крикнул я, не Ричарду, а золотой рыбке, чувствуя, как ноги становятся ватными: у тротуара резко затормозил синий БМВ, обе правые двери открылись и из них высунулись такие рожи... глядя на них, сразу вспоминалось Балтийское море а ноябре: ледяной тусклый свинец, безжалостный, как кляп в глотке. Полсекунды – и они сноровисто подхватили Ганджу, один выскочил и пихал ее в спину, а второй тянул за руку внутрь. Она несколько мгновений упиралась; я рванул к выходу, чувствуя – катастрофически не успеваю.- Нет! Не смейте! Что б вы сдохли, уроды! - раздался сзади недецкий рев Ричарда.Золотая рыбка тряханулась в башке так, что я, чуть не упав, схватился за косяк.- Ну вот, заставь вас, дураков, богу молиться! – в досаде воскликнула она. Вывалившись из двери, я увидел растерянную Ганджу, стоящую над двумя битюгами в антрацитовых костюмах, развалившимися у ее ног. С диким визгом покрышек БМВ рванул с места и изчез, оставив вонь паленой резины и метров 50 черных полос на асфальте.- Богом, говоришь... знаешь, человеком – тоже неплохо! collapse

Тут прикинул, и пришел к выводу – самый эффективный способ разрушить какую-либо мысль, уничтожить некий феномен проистекает из самого намерения уничтожить. Что плохо – далеко не всегда это намерение осознается, да что там – вообще имеется... оттого, что сам инструмент, способ пресловутый, воспринимается как некая самоценность, естественная необходимость разума ( а вот так ли это?).А способ простой: что б разрушить любой позыв к любой деятельности (начинающейся, как правило, с деятельности духа), нужно начать этот позыв детерминировать, квантировать, разлагать на составляющие, словом, подвергать анализу. И смысл деятельности тут же начинает сначала распадаться на стадии, подсмыслы, а затем неизбежно рассыпается в песок, уходит водой, становится смешным и ненужным...Например, на производстве: есть определенная техзадача, она решается. Коллективно или индивидуально, не суть. Стоит только какому-то хую вдруг поставить вопрос: а зачем?, не проще ли без этого, а вот тут – просто купить на стороне, тут – прибегнуть к помощи другой организации ? – все, конец. Творческий порыв сдулся.У Ежи Стравински не помню где был описан (схематично) способ терминированмя любви, к которому прибегла любовница одного самовлюбленного женатика, что б избавиться от любовной зависимости. Она начала просто отслеживать особенности его личности и тела, вплоть до запаха его носков.Одного знакомого поэта дурочка из «Книжного обозрения» стала расспрашивать за процесс написания стихов, вот как это, мол, к нему приходит та или иная метафора, складывается рифма, в чем особенность восприятия. Заставляющая выбирать именно то, а не иное слово.... видели б вы, как жалко изменилось его лицо, как только он имел глупость задуматься над этими вопросами! Потом, наверно, месяца 2 не мог ничего писать....Нет, способ то сам по себе, что спорить, полезный. Тогда, когда применяется, как любая технология (к каковой относится разум, рассудок, вообще) в утилитарных целях, для достижения практических целей. Например, для уничтожения ненависти. Уничтожения страха. Этим, например, успешно занимаются некоторые направления психоанализа и психотерапии. Все это похоже на теорию эволюции, которая тщится всю дорогу объяснить межвидовую эволюцию, между тем, как пригодна лишь для объяснения эволюции внутривидовой.Но вот отчего нам так необходимо инструменты, пригодные и оправданные для примененния лишь в области психотерапии, распространять на все остальное миросуществование? Для того лишь, что б объявить, что весь мир болен, а, скажем, поэты, писатели, художники – психически нездоровы, любовь – это невроз, поиск смысла – шизофрения? Чего в этом больше - страха или комплекса неполноценности? collapse

Женская грудь,Как теплая ртуть,Перекатывается в ладониК ней наклонюсь,Что б вдохнутьЖизни отравы, бездомнымРитмом влиться;Не торопитьсяНе торопиться...Она боитсяНе получить того, что просятГуб уголки, век просиньУзнавшая тяжесть веков ожидания На переносице складочка давняяВздрагивающие ключицыВсеми щетинками на щекеПодписываюсь: так не случитсяМы сегодня на нашей рекеИ на всех берегахНаши владенияМы говорим на языке Трения и скольженияНаша соль на губахПульс ее бедер – Шуршит осока...Оплетая друг друга вдоль вздохаПо кругу – Всем телом - рукуСпину – ногамиСловно осью юлыРебристым буромОсью скрученнойЛомаем друг друга Друг другом обученыв пыль под сапогамиНашей вечной войныоба победе обречены... collapse

Она курила, отвернувшись от меня, резко выдыхая дым какой то дешевой сигареты, но ветер все равно бросал его мне в лицо, и меня слегка мутило. Впрочем, наверно, скорее, от голода.-Ладно, чё сидеть, ничего тут не высидишь, жрать то надо. На охоту пойдем.Почему то это предложение меня не удивило, хотя на охоте я не бывал. Наверно, когда голоден, ничто не удивляет. Есть вещи по-важнее. Еда, например.Резко отщёлкнув бычок, она прошла мимо, задев меня тощим бедром в рваной джинсе. Я поплелся за ней, так как не имел ни малейшего понятия, куда мне идти и в какой стороне жратва. Это слово билось в голове. Сушило язык.В сером пейзаже нарисовались какие то заброшенные остовы построек индустриального типа, рядом – обвалившиеся волноломом в воду остатки набережной.Она отбежала в зияющие абсолютной чернотой ворота ближнего цеха (?) и вернулась с двумя длинными палками в руках, при ближайшем рассмотрении оказавшихся пожарными баграми с остатками недооблупленной красной краски.- Моржа добывать будем. Их тут сейчас довольно много. Они слабые, еды мало, плещутся около берега. Пошли. Держись ближе.Я следовал за ней в недоумении. Моржи... они же огромные, под тонну, клыкастые, агрессивные. А что у нас? Багришки эти спичечные, да голод? Может, она это... ку-ку?Перепрыгивая с блока на блок, мы быстро добрались до места, откуда открывался хороший обзор на полосу мутной серой прибрежной воды. Ничего особенного я не видел, слышал только плеск мелких волн, в котором, впрочем, была некая аритмия.Я только успел заметить, как там, снизу, выныривает и тут же изчезает в непроглядной водяной мути что –то черное, как она резво сунула в воду багром и заблажила:- Давай! Быстрее! Помогай мне! Да сюда же!Я подскочил к ней, подцепил багром что-то, извивающееся, рвущееся обратно, вниз, и мы разом с силой поволокли это вверх-назад из воды, наощупь перескакивая через разломы каменных блоков под ногами. Оно оказалось вовсе не похожим на воображаемого мной моржа, сравнительно небольшое. Не больше меня, а то и меньше. Но билось и крутилось на камне здорово. Я не успел как следует рассмотреть, как она мощно кругообразно взмахнула над головой багром и с треском, как от молотка по доске, опустила его на голову этому, с позволения сказать, моржу. Тот сразу затих. Я уставился во все глаза: передо мной лежал... человек! До плеч он был облечен какой-то черной звериной, шкурой, низ тела заканчивался непонятными ошметками (ласты такие, что ли?), из разреза шкуры этой выглядывала, похоже, грязная клетчатая рубаха, сам темноволосый, черты лица несколько монголоидные, рот обрамлен редкой щетиной...- Эй! Она сильно пихнула меня в плечо. – Не спи. Поволокли его отсюда. Он ненадолго вырубился. Потащили со света подальше, там с ним и разберемся. Она показала рукой на ближайшие ворота.Так как она тут – человек бывалый, я молча последовал за ней, по-прежнему несколько ошарашенный, но решил помалкивать. Мало ли что. Все одно ничего не понимаю.Мы поволокли по крупному песку не особо тяжелую тушу, зацепив все теми же баграми.Внутри оказалось не слишком темно, так, небольшие сумерки – свет падал сквозь разбитые стекла крышных окон. Внутри виднелись, вроде бы, какие то каналы, бассейны в полу, с местами разрушенными ограждениями по периметру. Было похоже на некие очистные сооружения.- Вобщем, так: ни горючего, ни спичек у нас нет. Да и мяса на двоих многовато, не съедим, за так испортится. Короче, я пойду, договорюсь кое с кем. Половину продадим. И все будет: и на чем пожарить, и пожрать, и выпить, и курево. И еще чего (она игриво повела шеей и плечом). А ты давай ка разделай его пока. Ну, понятно, добей сначала.Заметив мой оглоушенно-недоуменный вид, она сбегала куда-то и вернулась с топором, в котором без труда угадывались профессиональные связи с давешними баграми.-Действуй. Я скоро. Если что – вон там в протоках вода есть. Помыть что - можно. И она без шума испарилась. А я остался один на один. С моржом.Он лежал на боку, лицо было плохо видно. Только мокрый висок. И скула. Не шевелился. Я несильно пнул его ногой. Никакой реакции. В голове крепла и начинала все сильнее биться в лоб мысль: « Давай. Мы его поймали. Нам надо есть. Все равно придется его убить. Давай. Осталось просто добить.»Топор в руке был большой, тяжелый. Я взял его двумя руками. Размахнулся по-сильнее... но руки опустил. Увидел себя со стороны: стою над... человеком, с воздетым топором, палач натуральный. Опомнись. Какой человек. Морж это, с ластами, добыча, дичь, а ты - дичь порешь...Самое легкое, наверно, в висок. Там кость тонкая. Я примерился лезвием к виску, решился. Коротко, но сильно тюкнул, зажмурив предварительно глаза. Посмотрел – ничего не произошло. Даже ссадины не увидел. Что за притча? Уже сильнее, врезал еще раз. Топор отскочил, как от колесной покрышки. На коже остался небольшой порез, и только. Черт! Что ж это такое! Я еще должен кромсать его, как какой то мясник! Ты будешь подыхать, или нет!?!Я встал над ним на колени и начал лупить его топором по голове почем зря, все сильнее, сам себя распаляя все больше, но с ужасом ожидая, что вот сейчас голова эта с хрустом лопнет, как орех и на меня брызнет с кровью мозг... А топор все отскакивал, как палка от подошвы старого сапога.Внезапно я затормозил. « Что ты творишь. Что он тебе сделал? - Что он мне мог сделать?! Я жрать хочу, вот что! Он – морж, добыча!»Я понял причину своего ступора – он... Он лежал теперь прямо на спине. С открытими глазами. Невидящими светло-карими глазами, окруженными ссадинами от моих ударов. Он смотрел очень внимательно, но только – сквозь меня. На что то, чего здесь не было.- Я... я... Где я? Мне плохо... Что это? Я умираю... Он еще что-то бормотал, от ужаса я не мог понять – что. То ли он просил о чем то, то ли просто молился своим богам моржовым... Кажется он о чем то просил маму, или жену... У меня в ушах сплошной звон стоял. Его звериная шерсть слезла с него наполовину, рваная грязная фланелевая рубашка была видна полностью.Внезапно его глаза нащупали мои.- Ты... знаешь, почему я тут? Как я тут оказался? Это была буря? - Я молча и так яростно замотал головой, что упал с колен на задницу, при этом пребольно наткнувшись рукой на лезвие топора. Боль слегка отрезвила меня и я почел за лучшее отползти елико возможно подальше.Он стонал все громче. Сначала я не понимал его, а потом вдруг услышал – он зовет на помощь. А подполз к нему поближе.- Помоги мне... помоги. Тут есть вода? Я чувствую воду.Я огляделся. Подбежал к ближайшим перилам. Там, довольно глубоко внизу, действительно, средь каких то раздолбанных металлоконструкций, стояла зеленая вода.- Есть! Вода есть!- Помоги мне! Помоги... до воды... хочу умереть, как человек...Я подхватил его подмышки и изо всех сил поволок к перилам. Помню, он все пытался оглянуться на меня и радостно улыбался.Когда я уперся в перила спиной, он довольно проворно ухватился за них руками.- Спасибо! Я попробую сам. Он подтянулся и повис на перилах животом. Я отошел шага на три, что б не мешать. Он довольно уверенно повис на перилах и оглянувшись на меня, улыбнулся. И соскользнул вниз. Раздался могучий лязг, как будто здоровенные двутавровые балки в каком- то кромешном землетрясении, сталкиваясь друг с другом, валились наземь.Внезапно откуда-то появились люди. Человек 10-20. Многие с любопытством подбегали к перилам и смотрели вниз. Я тоже подошел. Внизу лежал человек в рваной рубашке из дешевой клетчатой фланели. Его тело лежало поперек какой-то трубы, ни головы, ни ног не было видно – они находились в воде. Я услышал сбоку женский голос:- О господи! Да это, по-моему, Женька Харитонов...Я подумал, что больше мне здесь, похоже, делать нечего, и решил не ждать ее и проснуться, тем более, что будильник в мобиле уже довольно давно надрывался моим любимым блюзом. collapse

ЗНАЯ МОЮ ЛЮБОВЬ к Венедикту Ерофееву, Евгеха позвал меня на презентацию книжки «Самый полный Ерофеев», где ее, заодно, и купить можно было б выгодно. Жаль, без автографа.... как жаль.... Действо должно было происходить в музее Маяковского, где вознесенный на умеренную высоту бюст поэта взирал невозмутимо через Большую Лубянку на стоящий в глубине самый смешной из действующих памятников Москвы – Воровского. Глядя на него непонятно было , то ли он дразнит Маяковского, изображая шимпанзе, выпрашивающего банан, то ли просто его внезапный приступ радикулита скрутил... Не помню отчего, видимо, по работе, я был одет весьма официозно – костюм-галстук и длинное черное пальто, похожее на кавалерийскую шинель Дзержинского. Евгеха же был себе неизменен (отчего важна одежда – будет ясно потом) – типичный журналист-диссидент. Да, еще со мной девка была. Девка была беременная, слава богу, не от меня. Мы с ней просто трахались. По беременному своему состоянию она все время жевала польские жесткие мармеладки неимоверной кислющести (это тоже важная деталь), похожие на гигантских разноцветных опарышей (как деталь, важно наличие мармеладок, а не опарышей. Одежда девки для данного повествования не важна). Сначала была сама презентация, в лекционном зале классической университетской компоновки, но абсолютно круглом. Выступали друзья и родственники покойного. Все было довольно невзрачно, и угадывалась подковерная борьба «за великое наследие» то есть - права на архивы. Затем началась собственно «халява», в холле. Чо-то там пожрать море шампанского. Евгеха, как опытный завсегдатай презентаций, сразу же занял ключевую позицию и знай только транспортировал нам шампунь в огромных, грамм на 300, высоких 4-хугольных стаканах, да в таких количествах, что беременная девка тоже вынуждена была активно подключиться. Я, вообще-то, шампанское не люблю, но тут пришлось выпить столько, сколько я его, наверное, и за пятилетку не выпиваю. Когда пенный поток стал иссякать, Евгеха сказал:- Вообще-то, бухать за Ерофеева шампанское – это просто аксиоморон! – и повлек нас обратно в лекционный зал, в эту пору уже пустовавший. Там, присев на скамью, он извлек из косметички бутылку водки и мельхиоровые рюмки. Тут как раз и пригодились девкины мармеладки, тем более, что она все равно не пила. Дальнейшее сокрыто от меня дымовой завесой, потому, что водка в сочетании с шамранским для меня, в отличие он некоторых, не белый медведь, а белая смерть. За то я собсно и не люблю шампанское. Так что далее я изложу со слов девки:1. Евгеха таки достал еще одну бутылку, последовавшую, естественно, за первой.2. Нам отчего-то показалось мало (она так и не поняла – отчего)), и мы пошли в переход на Дзержинку и купили еще одну. Пили ее на крыльце Лубянки (там такие толстенные стены, что привходья подъездов - прям как маленький предбанничек, снегом не сильно по роже мело). Так вот, самое интересное – это менты. Их там дохера, патрулируют Лубянку, как будто это фонд алмазный. И вот они, завидя нас, - нет что б замести – публично-нарочито, как один, отворачивались. Наверно, не ожидали от обычных граждан такой неимоверной наглости, принимали эту сценку за встречу офицера с сексотом... не знаю, в чем дело. Может, шинель Дзержинского уберегла... Дальнейшее помню как ряд редких флэшей: помню, сидел на полу на станции «Кузнецкий мост», девка была рядом, видимо, в попытках меня поднять. А Евгеха нас спаривал, сталкивая головами и приговаривая: «Целуйтесь! Целуйтесь!» И еще помню, как мочились на Тушинской, зайдя за задание метро (за ним весь верхний тушинский рынок мочился, так что снег там не лежал – таял перманентно) и я лишь каким-то чудом не упал в эту разящую аммиаком грязь. Доковылял до ближайшего сугроба и с облегчением упал в него. Это почти привело меня в порядок, так что мы доковыляли до Самосвальчика. Там, проспавшись пару часов, я почувствовал себя достаточно здоровым, что б расписать пульку, а Самосвальчик читал нам свежее стихо, написанное на собственный развод:«Ты не спустишься вниз до помойкиПосмотреть, как простынет мой след...»... collapse