Жили, любили, и что поделать - обычная бытовая жесть. Раньше мы были 69, нынче мы -  96. Зверем двуспинным прежде рычали,  нынче же - лживый двуличный бог. Как Арлекин  с Коломбиной - невзначай мы тыщей песчинок точили клинок. Тут наступили, там подскользнулись, - тонккая сталь проскрежещет в ночи... Жили, любили, уснули, проснулись - вроде не жаль. И кричи - не кричи... В воздухе плыли, как божьи коровки, даже не веря в реальность тоски. Связаны были одной веревкой. Нынче мы - звери одной цепи

позвоночник вибрирует в звуках твоего охрипшего голоса, как простроченный дождем стылым, касаюсь лишь папиллярами выпуклыми осторожно, дыбом встают волосы, как присоски на щупальцах осьминожьих



это похоже одновременно на заморозку и термояд, застываешь монокристаллом, но веки горят, внутривенно плавишься до алой плазмы, до неразличения оргазма и пытки снятием кожи… пропоротый нервным пучком арматурных проволок, выпотрошенный водоворотом в крошево, обнимаю тебя  вскрытыми ребрами,  как лапками многоножки, а крылышки уже сожжены, обречены и неотличны, падаем друг в друга, друг друга телами сжав до сверхмалой величины, тела пережевывая, все ближе и громче пульса там-там, там, за кулисой холста, в одном лишь мазке, где грохот прибоя и пинии, и вода как кровь солона - чертим собою линии друг на друге, как на песке, хоть и понимаем, что  скоро их смоет волна… простые волнистые линии. Мы одни. Потому что нет больше местоимений.

Правда = верю

Истина = знаю

Или... наоборот?

И как отличить веру от знания

По телевизору катаклизмы- как позывные.  Но невдомёк нам, что  механизмы слишком живые.   Слишком  – для этой гнусной и скучной работы:  телику мерзко делать из нас идиотов;  так надоели нинтендо однообразные битвы,  хочет пастелью хуйню писать электробритва,  маслом рыдают моторы автомобилей,  жалко электроэнергии  электрогрилю...даже топор, хоть и казалось бы, что ему –  тоже рубить и калечить хочет по-своему. 

к общей картине страданий служит довеском  из холодильника кашель могучий компрессора...

Сипло шурша по кишочкам, воздух не грея, тоненько, горько глушит слезу батарея...

Смятой простыней пространства-времени

Полотенцем мокрым бытия

В квантах душно-душевых мгновений

Лезут восприятий острия

Чашкой кофе признанной реальности

Круассаном внутренней борьбы

Соревнуясь широтой и дальностью

Прут слова на звук из головы

Ароматом непрошедшей были

Старым добрым вкусом дежавю

Оседают вековечной пылью

 Что тычинки в пестики блюют

Разлагая на простые действия

Всех событий широчайший спектр

Плоть и кровь, заточенное лезвие –

Полный кодекс вин, весов и мер

там, где глупость глубокомысленно в коловращении колоритном, в частословии неисчисленном, воспарении парнокопытном, выбирает с шутливой серьезностью меж никчемностью и амбициозностью – получает в подарок расхожее, на похоть весьма похожее, о себе бесценное мнение, славословное словопрение

Снимок умершего лета.

В общем, нехуя об этом.

Осень. Шелестит метлой

Дворник пьяный, дворник злой.



Ой, ты тройка удалая

Не страшна нам стужа злая

Мчится тройка пьяных, злых

Тройка дворников гнедых

Рожденные в осень, из вод да в дождь, смотрим на многие вещи проще. Не видя такыров прожаренных трещин, смотрим проще на многие вещи. Сквозь снегопадов мокрую шерсть видим все вещи, как они есть. Время водой измерять за обычай взяв – а не песком – вещи привычные, и экзотичные некие тоже просто стираем, как влагу на коже. Раз – и поверхности нет вообще; смотрим и видим, что нет ни вещей, ни их движений, ни взрывов, ни статики, ни астрономии, ни математики, суток и лет - какие там вещи… слов даже нет. Но звуки есть вещие.

Только белесые контуры высолов ….нету вещей.

Есть способы мыслить.

Пускай ни завтра,  ни во веки вечные,

Но я молю, сейчас - как никогда:

Пускай сегодня снова будет вечер,

И восстают из пепла города,

Всплывают, словно листья, континенты,

Не потревожив перлов сладкий сон,

Аморфным цветом старого абсента

В изломе гор застынет горизонт.

Даль видится пронзительно, как небыль,

И мнится уху колокольный звон.

Со дна восходят прямо через небо

В сияющую чернь ряды колонн.

Безмолвие подземного удара

Пустило треск по гладким плоскостям.

И, взломанное, словно взрывом пара,

Воспоминание тянется к словам….

Имен и царств, увы, не замечаю.

От святости же  – господи спаси.

Днесь даждь мне черствый хлеб с насущным чаем.

Вечор – вина и зрелищ поднеси.

Наутро – вновь итоги рыбной ловли,

И полировка блесен и крючков.

Реклама – это двигатель торговли

В цепочке кредиторов-должников.

И вроде, столько звезд и мирозданий!

А все же – только вечер. И все в нем.

Но… если всего этого не станет…

То – и пускай. Гори оно огнем.

Все с собою –  мало или много? - Мы подумаем об этом. А пока на лице твоем целую руку бога, ты ресницами гоняешь облака... Изощренным, сонно-чутким, нервным жестом  рук рождаешь голоса . Безотчетно тычешь пальцем в землю, словно намечая полюса. Ветер дует к берегу упрямо, разбивая брызгами  тоску, параллелей и меридианов пролагая нити по песку.

На борьбу движения похожи, взмахами отточенных кистей режешь крылья у меня на коже, а они,  как будто без костей, загибаясь кольцами вовнутрь, мотыльковой росписью соцветий, ретушью ночей по кромке утр, сталью  слов, бумагой  междометий, не хотят довольствоваться малой ролью незаметнейших оков, но – лоскутным старым одеялом перистых мозаик-облаков, из моих фантазий черно-белых, из следов твоей худой ноги с тщанием создателей вселенных на воде выкладывать круги....

Гладкий камень, желтый, словно сурожь, так удобно лёг в мою пращу. Ты на нем орбиты нарисуешь, я его подальше запущу.

Быстро опустела голова от аннигиляций при  слияниях, и в висок стекаются слова тяжким  ртутно-северным сиянием. Как пружиной, по орбите вдоль, словно ксилофона молоточки.... И мне нечем мерить эту боль, здесь уже тождественную точке